February 1st, 2017

Конг

Золотая Страна. Восточноевропейские евреи и США. Часть 2

В конце XIX — начале XX века еврейская жизнь в "Голдене Медине" просто била ключом, особенно в Нью-Йорке. Почему именно в Нью-Йорке, ведь "Голдене Медине" велика? Да потому, что именно сюда, на остров Слез — Эллис-Айленд, — прибывали корабли с иммигрантами из Европы. И именно на этом острове придирчивые чиновники определяли, кому можно въехать, а кому — от ворот поворот. Придирались к евреям, итальянцам, украинцам, португальцам и прочим испанцам. Выходцев из Северной и Западной Европы пускали легко.

Не пускали больных глазами и легкими. Все равно большинство, отмаявши свое на острове Слез, попадали в Америку. За многих ручались родственники, а как вы знаете, у евреев близким родственником считается и троюродный брат жены двоюродного брата первой жены шурина. (У итальянцев, кстати, это примерно так же, так что и они попадали.)

Тут уж начинался важный этап оформления документов. Чиновники же, как и полагается англоязыким людям (даже если их дедушка по-английски еще ни одного слова не знал), не в силах были произнести или записать ни одного неанглийского слова. Иммигранты обычно говорили на идише (хорошо) и по-русски с сильным еврейско-украинским прононсом (плохо). И написать свою фамилию они умели или справа налево, или слева направо, но только не латинскими буквами. Хорошо еще, когда фамилия простая и всем — даже в Европе — известная, скажем, Коган. Так вот и ее можно было записать: Kogan, Cogan, Kohn, Kohen, Cohen, Koen и Coen.

Причем два первых написания для англоглазого читателя выглядели — вы не поверите! — как ирландские. Сказать бы об этом кому-нибудь в Житомире!

Но это просто Коган. А что делать с Доморощинером, Черномырдиком или, к примеру, Погориллером?

В результате попыток записать скопище дико звучащих для англосаксонского уха звуков и появилось множество американских еврейских фамилий. Некоторые из них стали впоследствии даже очень респектабельными.

Итак, приезжает в Америку некто Довид-Ицхок Клейн (а можно Кляйн, т. е. маленький), причем это прозвище у него только потому, что в местечке из трех Довид-Ицхоков он был самого малого роста. Чиновник пишет Klein или Kline, а то и вообще Cline, а там недалеко и до Clean, что значит "чистый" и выглядит "чисто по-американски".
Пройдет лет двадцать, и сын приехавших Клейнов переведет фамилию и станет просто Little. И кто потом подумает, что его папа приехал из Нижней Хацапетовки? Что вы, my daddy, прямо с корабля "Мэйфлауэр".

Если фамилию и писали правильно, то все равно по-английски она читалась не так, как в Восточной Европе. Возьмем простой случай. Ваша фамилия Шпрингштейн, простая нормальная еврейская фамилия. Навязали ее в Галиции, скажем, австрийские чиновники, когда обязали всех евреев иметь звучащие по-германски фамилии, и написали: Springstein. А по-английски читать получается Спрингстин. То есть в Америке всем ясно, что это такое, а для местечка Бучач — что-то необычайно иностранное. Еврейские первооткрыватели Америки объясняли обычно так:
— Дус ис майн хавер мистер Брюс Спрингстин. Вер-вер! Вус хейст вер? Но, Борух Шпрингштейн бен реб Йосл фин Бучач!..

Что, как уже поняли терпеливые читатели этих заметок, значит:

— Это мой друг мистер Брюс Спрингстин. Кто-кто! Что значит кто? Ну, Борух Шпрингштейн, сын реб Йосла из Бучача!..

Так Зильбер становился Силвером, Зильберштейн — Силверстоуном. Голд, правда, оставался Голдом, зато Гольдман вырастал в Голдмэны.

Самое же в этом занятное, что любой Силверстоун звучит для просто американцев точно так же, как для русских Зильберштейн. И ничего другого...

Подлинным началом американского еврейства — именно как отдельной ветви — стоит, наверное, считать время, когда новорожденные стали получать "внешние имена", такие, какие могли получить только в Америке.

Как вы понимаете, наши евреи в Америке быстро поняли, что, конечно, медине-шмедине ис а голдене, но на люди с именем Берл-Айзик или Довид-Перец лучше не соваться. Не Хацапетовка, знаете ли, где, конечно, тоже многие смотрели на Мошек и Шмулек без особого удовольствия и ласки, но все привыкли. Уж, во всяком случае, имени Иван Поперыло никто себе не брал. Но это же Америка! И очень скоро появился — для внешнего пользования — некий набор имен, который чаще всего встречается у евреев. Подчеркнем: американских.

Конечно, был метод самый простой: те же еврейские имена, но в английском звучании. Иосиф — Джозеф, Яков — Джейкоб, Давид — Дэвид, а также Рэйчел, которая Рахиль, Рут — она же Руфь. Тем более что они настолько распространены среди англосаксов, что не воспринимаются как чужие. И очень многие американские (уже!) евреи носят такие имена. К этому следует добавить, что у членов некоторых протестантских сект, коих в Америке пруд пруди, распространены (особенно, правда, в XIX веке, но и сейчас не редкость) имена супербиблейские: Авраам, Нээмия, Аарон, так что, казалось бы, чего голову ломать — со своим именем вы не выглядите как белая ворона!

Но, согласитесь, одно дело, когда вы Джейкоб Каннингхэм или Рэйчел Стаффорд, а другое — когда Джейкоб Кац или Рэйчел Бердичевски. Есть ведь красивые имена: Сидней, Милтон, Маршалл, Сеймур и еще многие другие, ничего общего с дедушкой из-под Киева или бабушкой из Шклова (у нее даже фамилия Шкловер) не имеющие.

Разве это можно сравнить с Норманом Шкловером или Сиднеем Финкельштейном!

Прошло совсем немного времени, и сказать в Америке: "У меня два брата — Сидней и Милтон", становится примерно тем же, что в Москве заявить о братьях Яше и Марике...

Не будем же обвинять всех американских евреев в пристрастии к англосаксонским именам. Хватает там и Дэйвидов, и Джейкобов, и Рэйчел, а последнее время Иланов и Иланит, Ронов и Геул — прямо как в Израиле! Но тенденция к именам, не сразу бросающимся в глаза, как еврейские, существует.

Автор - этнограф и писатель Л. М. Минц.
Источник: Минц Л. М. Блистательный Химьяр и плиссировка юбок. — М.: Ломоносовъ, 2011. — 272 с. — (История. География. Этнография.)
Конг

Весна 1918 года в Крыму. Этнический конфликт и падение Республики Тавриды

Этноконфессиональный конфликт пока не завершился. С падением Республики Тавриды и оккупацией всего полуострова германскими войсками (украинские части по настоянию германского командования были выведены из Крыма) на малочисленных христиан селений Южного берега (в основном греков) обрушился настоящий террор.

В. А. Оболенский вспоминал: "Вечером мы смотрели на зарева вспыхнувших по всему южному берегу пожаров. Татары мстили греческому населению за кровь убитых братьев. Немало греков было убито в тот вечер, а все их усадьбы разграблены и сожжены. Когда через два дня я уехал в Ялту, то насчитал вдоль шоссе около десятка курящихся еще пожарищ. А по дорогам целой вереницей двигались фуры со всяким скарбом, с заплаканными женщинами и черноглазыми детьми. Коровы, привязанные сзади за рога, упирались и мычали, овцы пылили и испуганно, прижавшись друг к другу, жалобно блеяли...".

Весной – летом 1918 года татаро-греческий конфликт охватил весь Южный берег. В марте следующего года, после ходатайств властям от пострадавших греков, требовавших возмещения убытков, журналисты "Крымского Вестника" предприняли попытку разобраться в происшедшем. Столетиями татары и греки жили бок о бок, хотя и не без трений. Но "до сих пор Крым не знал национальной ненависти... И вдруг, словно по мановению волшебного жезла, все это моментально изменилось и на смену мирного сожительства явилась какая-то смертельная ненависть, не находящая ни примеров, ни причин"..

Дело дошло до "священных" призывов к истреблению греков. "...Было уничтожено и захвачено татарами много греческих имуществ, и погибло несколько десятков греков, в том числе дряхлые старики и малые дети. (...) На всем побережье между Ялтой и Алуштой не осталось сейчас ни одного греческого семейства...". "...Не уцелело ни одной табачной плантации греков, ни одного их дома – все подверглось разрушению".

Греки фактически изгонялись с Южного берега и части горного Крыма, их имущество грабилось. Семена вражды были посеяны надолго, и когда в Крыму высадились греческие войска (конец 1918-го – начало 1919 года) татары, не без оснований опасались репрессий, которые, впрочем, не последовали. В марте 1919 года поднимался вопрос о создании комиссии по выявлению всех обстоятельств происходящего, определению ущерба, нанесенного грекам, и его возмещению, но Крымское краевое правительство С. С. Крыма уклонилось от ее создания. Последствия этого этноконфессионального конфликта ощущались еще в начале 1920-х годов.

В период вторжения германских и украинских войск в степном Крыму на красные части нападают вооруженные отряды немцев-колонистов, снабжая наступающих сведениями разведывательного характера. В Симферополе "стала сильно проявлять себя антисемитская агитация".

Тем временем красные части предприняли известный контрудар в направлении Бахчисарай – Симферополь, несколько задержавший наступление противника. Но это уже не могло изменить ситуацию. Если Ю. П. Гавен и военно-морской комиссариат были сторонниками активного сопротивления, то в Севастопольском совете доминировали умеренные, считавшие оборону бессмысленной. 25 апреля Центрофлот телеграфировал Центральной Раде: "1) Немедленно заключить перемирие, для чего мы, получив ваше на то согласие, приложим все старания остановить все войска в тех пунктах, где они находятся; 2) Выслать делегатов, которые, сговорившись о продлении перемирия, немедленно начнут выяснение всех спорных вопросов и предотвращение дальнейшего братоубийства. Мы просим дать ответ как можно скорее, ибо каждая минута уносит человеческие жертвы из-за того, что может быть покончено мирно".

В тот же день делегация севастопольцев отправилась в Симферополь, где заявила, что город сдается. Три дня продолжалась эвакуация, и два дня отступавшие по прибрежному шоссе и морю продвигались к Феодосии и Керчи и далее – на Кавказ. По пути они нещадно обстреливали татарские селения.

30 апреля – 1 мая, не встречая никакого сопротивления, немецкие оккупанты вошли в Севастополь.

История Республики Тавриды завершилась. Парадокс, но масса крымского населения ни сном ни духом не ведала, что живет в этой республике. Многие населенные пункты полуострова оказались практически оторванными от городских центров. Все знали только одно – в Севастополе и Симферополе большевики.

Судьба Черноморского флота до последнего момента оставалась неясной. Военный совет Советской Республики 25 марта 1918 года приказал эвакуировать его в Новороссийск. На флоте между тем шли беспрерывные дебаты и развертывались коллизии.

В ночь с 29-го на 30 апреля ряд судов покинул Севастополь, направляясь в Новороссийск. 30 апреля под обстрелом противника ушло еще несколько кораблей. Суда, оставшиеся в Севастополе подняли украинские флаги. Попытки передать флот Центральной Раде при условии сохранения его боеспособности и демократических порядков, к чему готовы были и командующий контр-адмирал М. П. Саблин, и председатель Центрофлота С. С. Кнорус, были пресечены германским командованием. Над кораблями взвились военно-морские флаги Германии.

11 мая 1918 года Германия потребовала немедленного возвращения в Севастополь кораблей Черноморского флота, угрожая продолжить наступление. Протест В. И. Ленина успеха не возымел. Тогда 28 мая Ленин секретной директивой приказал М. П. Саблину эти суда затопить, но тот отказался и по вызову советского правительства отбыл в Москву. Советское руководство 12 июня дало открытым текстом радиотелеграмму в Новороссийск, предписывающую вернуть суда в Севастополь и сдать германскому командованию. 13 июня шифровкой за подписями В. И. Ленина и Я. М. Свердлова исполняющему обязанности начальника Морских сил Черного моря капитана 1-го ранга А. И. Тихменеву, командиру "Воли", приказывалось открытую радиотелеграмму не выполнять, корабли уничтожить, что и начали исполнять. Правда, часть судов под командованием Тихменева отправилась обратно.

Источник: (Серия "Проект "Украина") Вячеслав Зарубин Крым в годы смуты (1917-1921), изд-во "Фолио", 2013