October 3rd, 2017

Конг

Конфедерация Ашанти

Народ ашанти живет в центре современной Ганы. Это в основном земледельцы, развитию скотоводства в регионе препятствовала муха цеце. Традиционно ашанти разводили ямс, маниоку, бататы и другие культуры. Они славились также искусными кузнечными изделиями и резьбой по дереву. Основу экономики ашанти в Новое время составляли работорговля и торговля золотом.

Основой этносоциальной организации ашанти был оман – объединение семейно-родовых общин. Каждая такая община – акура – возглавлялась советом старейшин, во главе которого стоял одекуро. На базе акур создавались военные отряды – асафо. Они выполняли не только военные, но и полицейские функции. Армия каждого омана представляла собой объединение таких отрядов. Четкая военная организация ашанти не знала себе равных в регионе.

Во главе омана стоял оманхене. Он управлял своим Оманом с помощью совета старейшин, в который входили он сам и его военачальники. Оманхене обладал и сакральной властью, считаясь посредником между живыми и умершими. У него была соправительница – оманхема и ряд придворных, выполнявших определенные функции при его особе. Например, один из них назывался "уста оманхене" и выполнял функции переводчика.

Оманы были самодостаточными структурами, однако в самом конце XVII в. ашанти создали так называемую конфедерацию – объединение оманов.

Произошло это в силу внешних обстоятельств – для борьбы с соседним государственным образованием Денчьирой, которая и была успешно разгромлена. Первый асантехене – Осей Туту – объединил под своей властью всех ашанти в 1701 г. и правил 30 лет. Последующие правители контролировали все большую территорию, и к началу XX в. власть асантехене распространялась почти на всю территорию современной Ганы.

Источник: Черная Африка: прошлое и настоящее. Учебное пособие по Новой и Новейшей истории Тропической и Южной Африки/ под ред. А.С. Балезина, С.В. Мазова, И. И. Филатовой. - М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016. - 704 с. ил.
Конг

Москва 1920-30-х годов. Поэты и околопоэтические выходки

Поэты разнообразили и украшали жизнь города не только скандалами в питейных заведениях и на вечерах поэзии. Они вторгались в жизнь улиц и площадей. Те же имажинисты расписали стены Страстного монастыря строками своих стихотворений, а потом заказали эмалированные дощечки с названиями улиц: "улица Есенина", "улица Мариенгофа", "улица Кусикова", "улица Шершеневича". Эти дощечки они развесили на домах. Тверская стала улицей Есенина, Петровка — Мариенгофа, Большая Дмитровка — Кусикова, Никитская — Шершеневича.

Один оригинал поставил себе памятник на Цветном бульваре, изобразив себя обнаженным Аполлоном, а не понимающую его искусство публику и злобную критику — собачонкой, хватающей его за пятку.

Время шло. Поэты взрослели, старели, спивались, умирали, но озорство, любовь к острому слову, оригинальной рифме их не покидали.

В 1928 году Владимир Маяковский побывал в ресторане Дома писателей, находившемся тогда в "Доме Герцена" на Никитском бульваре. Ему не понравилось, что в ресторане сидят не столько писатели и поэты, сколько нэпманы, спекулянты и девицы сомнительного поведения, и он написал о своих впечатлениях стихотворение, закончив его так:

...прав один рифмач упорный,
в трезвом будучи уме,
на дверях мужской уборной
бодро вывел резюме:
"Хрен цена
вашему дому Герцена".
Обычно заборные надписи плоски,
Но с этой согласен
В. Маяковский.

Александр Вентцель, художник, конферансье и сочинитель басен, рассказывал о том, как однажды в курительную комнату при туалете Дома писателей зашел Маяковский. Заметив на двери туалета надпись "Уборная закрыта по случаю ремонта", он предложил придать надписи стихотворную форму. Недолго думая, Вентцель выпалил: "Уборная закрыта по случаю ремонта!" — сделав ударения на буквах "а". Маяковский подошел к нему и поцеловал.

Маяковского многие любили, но многие и ненавидели. Больше недоброжелателей было среди тех, кто любил салонные романсы. Они не воспринимали поэта и замечали в нем только грубость и гнилые зубы. Есенина, наверное, любили больше. Его поэзия ложилась на музыку, как девушка на пуховую перину: легко и непринужденно. А как мог не полюбить Есенина человек, не лишенный чувства привязанности к хмельному?

Что же вы ругаетесь, дьяволы,
Или я не сын страны,
Или я за рюмку водки
Не закладывал штаны?

Прошлая деревенская жизнь, конечно, вошла в плоть и кровь поэта. Расставаться с милыми привычками детства нелегко. Бывало, Есенин, вспоминая их, устраивал "театр для себя". Однажды, закончив работать за письменным столом, он дунул на электрическую лампочку, потом щелкнул ее как маленькую непослушную девчонку по носу и уж после этого выключил. Конечно, тот деревенский быт казался примитивным, просты были отношения между людьми, незатейливы драки с товарищами. Теперь, в большом городе, все было иначе. И не был Есенин наследственным алкоголиком. Алкоголизм стал его платой за раскрытие собственного таланта в чуждой среде.

Не последней причиной идейных расхождений между поэтами той поры являлось их происхождение: социальное, национальное и пр. Молодой красивый поэт Павел Васильев происходил из семиреченских (сибирских) казаков. Можно не говорить о том, что политика государства в отношении казачества не вызывала у него симпатии. На этой почве у него постоянно возникали конфликты с государством и товарищами по цеху. Один такой конфликт произошел в мае 1935 года. Обитал тогда Васильев в общежитии поэтов, наискосок от Художественного театра. Общежитие это, надо сказать, жило не по монастырским порядкам. Пили поэты не меньше рабочих. Так вот, в этом самом общежитии, возбужденный алкоголем и несправедливостями властей по отношению к казачеству, Павел Николаевич Васильев набил, извините за выражение, морду "комсомольскому" поэту Джеку (Якову) Моисеевичу Алтаузену. Тот, видно, неодобрительно отозвался о казаках. Тогда поэты Прокофьев, Асеев, Лутовской, Сурков, Инбер, Кирсанов, Уткин, Безыменский, Жаров и некоторые другие написали открытое письмо в "Правду". Они потребовали наказать Васильева, указывали на то, что он окружил себя группой "литературных молодчиков", носителей самых худших сторон представителей богемы. Они писали также, что с именем Павла Васильева связано такое явление современной литературной жизни, как возникновение всяких "салонов" и "салончиков", фабрикующих "непризнанных гениев" и создающих им искусственные имена.

Возмущенных поэтов поддержал писатель А. М. Горький. В статье "Литературные забавы" он по поводу хулиганского поведения Васильева сказал, что расстояние от хулиганства до фашизма "короче воробьиного носа". Поэты поддержали эту мысль классика. В воздухе тогдашней России после убийства С. М. Кирова чувствительные носы могли без труда уловить запах приближающейся крови, поэтому намеки на фашизм, как они, наверное, думали, могли вызвать интерес "компетентных" органов. Но тогда, в 1935-м, Васильев отделался легко. Краснопресненский народный суд дал ему всего полтора года за хулиганство. В 1937 году, обвиненный в совершении политического преступления, Васильев был расстрелян. Было ему тогда двадцать семь лет. Донос хоть с опозданием, но достиг своей цели.

На фоне всех этих ужасов каким безобидным и наивным кажется теперь обычное и банальное хулиганство поэтов! Взять хотя бы выходку поэта Ярослава Смелякова. Однажды он ни с того ни с сего положил на колени жены артиста Соломона Михоэлса, бывшей аристократки, Анастасии Павловны Потоцкой, свои длинные ноги, и бедный Соломон Михайлович бегал по Дому, ища защиты от хулигана.

Источник: Г. В. Андреевский Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920-30 годы. М.: "Молодая гвардия", 2008 г..