Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Конг

Итальянский язык - это не так уж и сложно - 2

Как поприветствовать итальянца и попрощаться с ним (ней)

Сегодня мы изучим, как начать общение с итальянцем или итальянкой, а потом попрощаться с ним или ней.
На самом деле если общение происходит не в каких-то сугубо официальных кругах или в структурах крупного бизнеса, то то повышенная вежливость и церемонность в общем-то не требуется, поэтому считается использование для приветствия незнакомца или незнакомки почти любой категории и возраста известного cловечка ciao (= чао). Это же словцо можно использовать и в конце общения.

Если же вы к такой полуфамильярности не привыкли и тяготеете к более церемонным манерам, то можно сказать
Salve! (=Салве!). Это в общем-то аналог русского Здравствуйте! Тоже можно сказать почти всем.

Еще одно и даже весьма ходовое приветствие Buon giorno! (= Бон джорно!) - Добрый день! Где-то до 18.00 вполне проходит. :)

Существует еще слово Pomeriggio (= Помериджо), которое обозначает вторую половину дня.
Для приветствия обычно не используется, но для каких-то других целей может быть полезным.
Стоит запомнить.

Buona sera! (= Бона сера) - Добрый вечер!

Buona notte! (= Бона нотте) - Доброй ночи! Можно пожелать не только члену семьи или ребенку перед сном,
но, скажем, когда поздно вечером выходишь из бара и тому подобных заведений (эх, были же когда-то и доковидные времена с их вольными нравами. :)) ).

* * *

Ну ладно, поприветствовали кого-то, как-то с ним или ней пообщались, а теперь надо бы с ним правильно попрощаться.

Самое ходовое (ну и с оттенком фамильярности) слово для этого - все то же ciao.

Затем... Еще есть вот такое хорошее слово Arrivederci! (=Арриведерчи).

Ci vediamo (=чи ведьямо) - увидимся! До встречи! Часто идет в спарке с ciao.
Ciao! Ci vediamo!

Если вы уходите откуда-то или заканчиваете разговор по телефону, то вам могут пожелать
Buona giornata! - то есть, хорошего продолжения дня!

Также можно употребить оборот
Buona serata! - это если намечается не просто вечер, а что-то такое интересное, вечеринка, концерт, какое-то событие, ну даже и пожелание хорошо провести вечер.

Так, ну пока на этом всё.

Ciao! Ci vediamo! :))
Конг

"Боснийская весна" 1912 года - студенческие волнения против деспотизма

Начало 1912 года в Боснии и Герцеговине было бурным. Вообще-то началось все в соседней Хорватии. Хорватским баном (губернатором) назначили Славко Цувая (известный югославский писатель Мирослав Крлежа писал, что он выслужил себе титул барона за издевательство над соотечественниками). Цувай сразу же распустил местный Сабор. В апреле 1912 года в Хорватии был установлен комиссариат с отменой всех конституционных гарантий. Комиссаром
был, естественно, назначен Цувай. От политических партий под угрозой роспуска потребовали пересмотреть их программы, а газеты попали под гораздо более жесткую цензуру.

Газета "Русское слово" сообщала 5 апреля (23 марта) 1912 года:

"Венгерским правительством в Хорватии сделан крутой поворот в сторону репрессий против сербо-хорватского движения, в сторону насильственной мадьяризации. Решительность принятых репрессий делает этот поворот равносильным введению диктатуры. Хорватский бан Цувай, переименованный отныне королевским комиссаром, пользуясь новыми полномочиями, начал с того, что отменил действие конституционных гарантий.

Введена предварительная цензура. Редакциям газет предъявлены требования в четырехдневный срок внести залоги по 5000 крон. Свобода союзов и собраний отменена. Штаты жандармерии усиливаются. Организованный Цуваем для перлюстрации частной переписки “черный кабинет” открывает отделения во всех городах Хорватии. Возможно, на днях будет объявлено осадное положение".

В феврале "реформы" Цувая привели к тому, что на улицы вышли возмущенные студенты и учащиеся старших классов. Эти события остались в истории под названием "забастовка учеников". Сейчас бы их назвали "хорватской" и "боснийской весной".

Еще в 1911 году сараевские гимназисты создали две группы — сербскую и хорватскую (вторую, кстати, возглавлял будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Иво Андрич — тогда гимназист седьмого класса). А в конце того же года была образована "Сербско-хорватская прогрессивная организация". Ее участники носили значки с сербским и хорватским национальными флагами. Кстати, не все сербы и хорваты среди гимназистов и прочих учеников поддерживали это объединение. Были и такие, которые называли "значкистов" "предателями" своего народа.

Однако на демонстрациях в Сараеве и сербы, и хорваты, и мусульмане выступали вместе. 21 и 22 февраля молодежь под руководством прибывшего из Аграма (Загреба) студента университета Луки Юкича, хорвата из Боснии, вышла на улицы города. Узнав накануне о готовящейся акции, некоторые родители запирали своих детей дома или отбирали у них ботинки, так что, как вспоминали очевидцы, "молодежь сбегала из дома, и на манифестацию вышли даже неполно одетые".

С пением панславянского гимна "Гей, славяне!" (потом он будет гимном социалистической Югославии) демонстранты дошли до центра города, где сожгли венгерский флаг (Хорватия принадлежала к землям венгерской короны). Начались столкновения с полицией. "Как только подожгли флаг, со всех сторон побежали полицейские, которые скрывались на соседних улицах и во дворах домов", — вспоминал один из участников. Они хватали и били и демонстрантов, и простых любопытных. Раздавались и револьверные выстрелы. В ответ в полицейских летели камни.

На другой день демонстранты направились в больницу, чтобы навестить студента, раненного в столкновениях. Когда они возвращались, полиция попыталась арестовать Юкича. Снова завязалась драка. Студенты начали разбирать мостовую на булыжники, но тут подоспели депутаты боснийского Сабора и уговорили их разойтись. В это время подошли войска и начали окружать демонстрантов. Но кто-то вдруг запел гимн Австро-Венгрии, и его подхватили все остальные. Солдаты и офицеры встали по стойке смирно, не смея тронуть демонстрантов. Так, с пением гимна, они разошлись.

"Боснийская весна" была подхвачена в Хорватии. В марте загребские студенты заняли университет и вывесили черный флаг. По одной версии — из-за своих симпатий к анархии, по другой — как предупреждение, что на силу они будут отвечать силой.

Посредниками между студентами и полицией выступили преподаватели. После переговоров полицейские отступили с университетской территории, а студенты освободили захваченные помещения. Но демонстрации протеста продолжались в городе еще долго.

Волнения в Сараеве и Загребе не прошли для их участников бесследно. По университетам, гимназиям и реальным училищам прокатилась волна исключений и даже арестов. Некоторые сами уезжали из Сараева.

Один из участников событий вспоминал, что в Сараеве среди исключенных не было ни одного серба, потому что власти не хотели в такое сложное время еще больше настраивать их против себя. Но другой очевидец утверждает, что из гимназии исключили 11 человек, в том числе как минимум двоих сербов. .


Источник: Матонин Е. Гаврило Принцип. Человек-детонатор - М.: Молодая гвардия, 2017. - 331, [1] с., [16] л. ил., портр.
Конг

Между ассимиляцией и нацией: евреи Галиции во времена Габсбургов (1772-1918 гг.). Часть 4

Первой общественной организацией евреев Галичины стало созданное в 1867 году общество "Shomer Israel" (иврит: "Страж Израиля"). Его основателями были Филипп Манш, Рубен Бирер, Эмиль Бик, Йозеф Кон. Среди членов организации преобладали представители буржуазии и так называемых свободных профессий: врачи, юристы, фармацевты, журналисты, купцы. На протяжении первого года деятельности в общество записалось 586 человек из Львова и 85 из других городов Галичины.

Активисты "Shomer Israel" стремились модернизировать еврейское общество через популяризацию светского образования, немецкой культуры и идеалов Гаскалы (от ивритского "sekhel" - "ум", "здравый смысл") - Просветительства в его еврейском прочтении. С этой целью они публиковали выходивший два раза в месяц журнал "Der Izraelit". Языком издания был немецкий, который до 1873 года передавался с помощью букв еврейского алфавита. Члены "Shomer Israel" учредили во Львове собственный клуб с библиотекой и читальней, где проводили вечерние лекции. Религиозным центром пронемецки настроенной еврейской интеллигенции стал основанный в 1846 году львовский Темпль - реформистская синагога, в которой богослужения проводились на немецком языке.

Организация сумела сочетать культурную работу с политической деятельностью. Основатели "Shomer Israel" были главными инициаторами создания Центрального избирательного комитета галицких евреев. Обществу удалось провести своих членов в городской совет и совет еврейской общины Львова. Пользуясь своим авторитетом в галицкой столице, представители "Shomer Israel" в 1876 году организовали здесь съезд представителей всех еврейских общин края. На конференции обсуждались вопросы создания в городе регионального еврейского представительства и оформления единого для всех общин устава самоуправления. Общество предлагало взять за образец устав львовской общины, который предоставлял доступ к руководству лицам с надлежащим материальным обеспечением и светским образованием.

Либеральные инициативы "Shomer Israel" вызывали сопротивление в среде еврейских ортодоксов. Опасаясь потерять влияние среди евреев Галичины, они в 1878 году создали собственное общество "Makhzikey ha - Das" (иврит: "Защитники Закона"). Духовным руководителем организации стал хасидский цадик города из Белз, Йегошуа Годах. Функции президента согласился выполнять раввин Кракова, Шимон Сойфер. Печатным органом общества стала одноименная газета "Makhazike ha - Dat", которая выходила на иврите.

Борьба ортодоксов против "Shomer Israel" вылилась в организацию общего съезда раввинов и цадиков края, который в 1882 году состоялся во Львове. В ходе собрания ортодоксы приняли решение об официальном отлучении от общества всех сторонников реформированного иудаизма. Также был предложен альтернативный вариант единого устава для еврейских кагалов. В противовес либеральному проекту "Shomer Israel" традиционалисты призывали в управлении общинами руководствоваться принципами "Shulhan arukh" (иврит, буквально: "Накрытый стол") - кодекса повседневной жизни ортодоксальных евреев с конца XVI века. Устав, предложенный "Makhzikey ha, - Das", не получил одобрения в Вене. Австрийская власть также отклонила требование съезда разделить общины по религиозному признаку: на реформистов и ортодоксов.

Противодействие Вены склонило "Makhzikey ha - Das" на польскую сторону. В последующие годы общество занялось предвыборной агитацией. По всей Галичине раввины и цадики начали призывать своих верных поддерживать кандидатов, предложенных польской властью. В случае отказа или колебаний применялось наиболее страшное для иудеев наказание - отлучение от общины.

Для старшего поколения ортодоксальных евреев лояльность к польской власти была связана с длительной традицией сосуществования обоих народов и желанием уберечь свою религию от реформистских влияний извне. Президент "Makhzikey ha - Das" Шимон Сойфер говорил, что евреи должны быть пожизненно благодарными полякам за то, что последние дали им прибежище. При этом до конца своей жизни краковский раввин не знал ни слова на польском языке. Для молодых евреев, которые родились уже во время Галицкой автономии, польский выбор был связан с возможностью получить образование для успешной карьеры.

На рубеже XIX - XX веков с увеличением количества учебных заведений в Галичине все больше евреев начали понимать преимущество общего образования. В 1867 году в галицкие гимназии ходило 56 евреев. В 1910-1911 году старшие учебные заведения края посещало 6600 евреев, что представляло 20,5 процента от общего количества учеников. За этот самый период число еврейских детей в реальных школах выросло от 125 до 735 лиц (21 процент всех учеников). В 1882 году во Львовском и Краковском университетах училось 151 лицо иудейського вероисповедания, что составляло 10 процентов от общего количества студентов. В 1900 году это число увеличилось до 549 лиц (22 процента).

В 1882 году гимназисты старших классов и студенты Львовского университета учредили общество полонофила "Agudas Akhim" (иврит: "Союз братьев"). Его заметными членами были Альфред Носиг, Вильгельм Фельдман, Герман Диаманд. В целом к обществу принадлежало около 750 человек. Большинство из них были представителями интеллигенции. Пятая часть участников "Agudas Akhim" обладали докторской степенью.

Средством для распространения идей общества стала двухмесячная газета "Ojczyzna" (в переводе с польского "Родина"). Ее эмблемой был избран старинный польский герб - белый орел, в которого на груди помещалась еврейская звезда Давида. До 1886 года газета печаталась на двух языках: на польском и на иврите. В ивритской секции издания преобладали тексты из истории Речи Посполитой с примерами польсько-еврейского сотрудничества и польские патриотические стихи. На польском языке печатались отчеты о деятельности общества, статьи по еврейской и общей галицкой проблематике. Союз открыл во Львове свою библиотеку с читальней. Члены общества организовывали вечерние образовательные курсы для молодежи и летние лагеря для детей.

Основатели "Agudas Akhim" называли себя "поляками Моисеева вероисповедания". Они предлагали своим сторонникам ограничить отличия от доминирующей в Галичине группы к вопросам религии и таким образом полностью ассимилироваться. Препятствием стремления молодых интеллектуалов стал нараставший в Галичине антисемитизм. Причины враждебного отношения христианского населения к евреям крылись прежде всего в месте, которое последние занимали в социальной структуре галицкого населения.

(Продолжение следует.)



Автор: Евген Поляков, историк.

Источник: Проект "Україна". Австрійська Галичина / Упоряд. М. Р. Литвин; Гол. ред. О. А. Красовицкий. - Х.: Фоліо, 2016. - 410 с.

Перевод с украинского - наш собственный.
Конг

Москва середины и конца 1940-х годов. Экзаменационные сочинения

Особым днем в жизни выпускников московских школ был день написания экзаменационного сочинения. Все десятиклассники Москвы писали его в один и тот же день. В послевоенные годы в Москве даже стала складываться традиция, когда на площади Пушкина собирались выпускники и их родители и вели оживленную беседу о темах предстоящего сочинения. Каждый хотел узнать их и строил всевозможные предположения на этот счет. Время от времени на площади появлялись личности, которые знали их совершенно точно, чуть ли не от заведующего Мосгороно или заместителя министра. Вокруг них сразу образовывалась толпа.

На выпускных экзаменах 1945 года десятиклассники писали сочинения на темы: "Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы", "Уж и есть за что, Русь могучая, полюбить тебя, назвать матерью", "Русские женщины по Некрасову", "Чем дорог Чехов советскому читателю".

В 1946 году на выпускном экзамене в десятых классах были предложены три темы: одна по роману Горького "Мать", другая – по "Слову о полку Игореве" и третья – свободная: "Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы". Оказалось, что последнюю тему выбрали немногие. Также и в 1947 году ученики восьмого класса предпочли писать сочинения на темы: "Барская Москва" и "Характеристика Митрофанушки", а не на тему "Как я понимаю дружбу и товарищество".

Свободные темы школьники вообще предпочитали избегать. То ли потому, что по ним шпаргалок не было, то ли потому, что рисковать не хотели. По "Горю от ума" Грибоедова писали сочинения на темы: "Роковая ошибка Софьи Павловны", "Муж-мальчик, муж-слуга" или "Покойники, которых забыли похоронить". А когда один мальчик поставил эпиграфом к своему сочинению фразу Чацкого "Я езжу к женщинам, да только не за этим", то ему чуть двойку не влепили. Молодой учительнице в этой фразе будущего декабриста послышалось нечто сомнительное, и она к тому же никак не могла найти для себя ответ на вопрос: "Зачем Чацкому было ездить к женщинам, если не за этим?"

Бывало, что темами школьных сочинений становились спектакли и кинофильмы, на которые водили свои классы преподаватели. Так, после просмотра фильма "Сын полка" ученики писали сочинение на тему "Ваня Солнцев – маленький патриот". О высоко идейной тематике сочинений тех лет говорят такие темы: "Кто у нас считается героем", "Героизм советского народа", "Да будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин", "Народу русскому пределы не поставлены", "Пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм" и др.

Увидеть все эти сочинения мы, к сожалению, не можем. Архивы их не сохранили, как не сохранили они и многое другое, что могло бы составить живой портрет прошедшей эпохи.

Источник: Г. В. Андреевский Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930-40 годы. М.: "Молодая гвардия", 2008 г., 447 с.
Конг

Рифмоплетство и пение старинных европейских студентов

Если уроки танцев или игры в мяч приходилось брать дополнительно, то пению учили в школе, причем основательно. Разумеется, это было церковное пение, но проказливые студенты быстро начали добавлять к гимнам куплеты собственного сочинения. В своих латинских виршах они использовали более естественную просодию (строение стиха), основанную на силовом ударении, освободив, таким образом, латынь от оков греческого ритма. Сначала эти куплеты по-прежнему исполняли на мотив григорианских песнопений, но впоследствии, воодушевленные успехом, "авторы-исполнители" стали менять не только слова, но и музыку. Так родился новый стиль, подвижный и едкий. Стихи были короткие, построенные на ассонансах, в них вплетались междометия и звукоподражания; такие произведения называли тропами.

Первые дошедшие до нас тропы относятся к XI веку. Студенты творили на латыни; им было трудно отойти от этого языка, который они слышали с утра до вечера и на котором были вынуждены общаться даже между собой, потому что иначе с трудом понимали бы друг друга: Европа являла собой лоскутное одеяло из королевств, княжеств, маркграфств, национальных областей, жители которых говорили на своих диалектах. Впрочем, окситанский язык, имевший распространение на юге Франции, был тогда более упорядоченным, чем северофранцузский лангдойль, поэтому одни из первых тропов были написаны на нем.

Гуго Орлеанский (около 1093–1160), писавший на латыни, был одним из самых известных поэтов своего времени, ему даже приписывали произведения других авторов. Поучившись в Орлеане, он стал учителем грамматики и бродил из города в город — Ле-Ман, Тур, Реймс, Бове, Санс, Париж, — предаваясь игре, пьянству и сочиняя острые сатиры. Сам себя он называл "архипоэтом".

Ему на смену пришел Филипп Готье из Шатильона (1135–1201), известный также как Готье из Роншена или Готье из Лилля: уже по прозвищам видно, что и он немало побродил по свету. На латыни он именовался Филиппус Галтерус, а в Англии был известен как Уолтер де Шатильон. Сочиненная им "Александрида" — длинная героическая поэма по мотивам исторических трудов Квинта Курция — была написана гекзаметром и посвящена архиепископу Реймса. Правда, в ней упоминаются события, связанные со Страстями Христовыми, словно они происходили в эпоху Александра Великого. Позднее Якоб ван Маарлант перевел эту поэму на голландский язык, а Ульрих фон Эшенбах — на немецкий в 1285 году.

Одним из первых произведений испанской литературы считается поэма неизвестного автора "Причина любви и спор между водой и вином, или Апрельская сиеста", относящаяся к началу XIII века. Главный герой, от лица которого ведется рассказ, — любвеобильный студент, побывавший в Германии, Франции и довольно долго живший в Ломбардии. Он влюбляется в девушку и пробуждает в ней ответное чувство — сначала заочно, посредством писем, из которых она понимает, что "он школяр, а не рыцарь, хорошо слагает стихи, читает и поет". В конце поэмы студенту является голубка, которая проливает воду из одного стакана в вино, налитое в другой, чем вызывает спор между двумя жидкостями. Казалось бы, какая связь между двумя этими частями? Самая прямая: спор между водой и вином — это спор между клириками (студентами) и рыцарями (военными), в том числе и за любовь прекрасных дам.

Песни, которые распевали школяры, быстро приняли фривольный, а порой и сатирический характер. Их авторы объединялись в ватаги бродячих учителей, "вечных студентов" и попов-расстриг — вагантов (от лат. clerici vagantes — странствующие клирики), и никакими распоряжениями епископов нельзя было заставить их замолчать.

К середине XV века мир школяров состоял из "стрижей" (студентов, не связанных ничем, кроме обязательств по отношению к учителю, а следовательно, совершенно безнадзорных); пансионеров, платящих за "педагогики" (когда учитель содержал на полном пансионе учеников, доверенных ему родителями); студентов, живших в коллегиях. Различные беспорядки, связанные с войнами, эпидемиями и прочими бедствиями, вынудили множество школяров забросить учебу, жить мелким воровством и бродяжничать. Эти ватаги, как писал один испанский автор начала XVII века, были "сборищем бродяг, радостью девиц, грозой трактирщиков, бичом хозяек и проклятием отцов". Но в конце Средневековья студенты уже не могли быть слишком вольными, им полагалось состоять в общине, прикрепиться к какой-либо коллегии, соблюдать дисциплину. С бродячими студентами обращались сурово, как с нищими.

Если клирик был уличен в бродяжничестве, ему обривали голову, чтобы уничтожить следы тонзуры, и лишали всех привилегий. Однако студенты из мирян, бросившие университет, таким унизительным мерам не подвергались. Но из городов их гнали, поэтому шумные компании бродили по полям и лесам, совершая набеги на поселки во Франции, Англии, Италии и Германии, где Лютер клеймил их за грубость и невежество. Непокорные, неукротимые, невоздержанные на язык и не признающие никаких моральных запретов, они становились бродячими певцами и комедиантами.

В начале XIV века в Саламанке бедные, но музыкально одаренные студенты образовывали свои "группы" и зарабатывали серенадами себе на похлебку, поэтому их называли "супистами" ("sopistas") — от слова "суп" ("sopa"). Их инструментами были упоминающиеся в "Книге о доброй любви" Хуана Руиса (около 1283 — около 1350) бандуррия, лютня, гитара и тамбурин, а репертуар состоял из народных песен.

В более позднее время распространились представления, будто ваганты или голиарды (существует и множество других названий) составляли некое закрытое общество, братство с ответвлениями в разных странах. Это не более чем миф, хотя, разумеется, нет дыма без огня.

В XIII веке в Баварии получило известность "братство" "Benedikt beuern", члены которого сочиняли сатиры против Римской курии и скабрезные песни на латыни, немецком и французском языках, впоследствии (1225–1250) объединенные в сборник "Кармина Бурана" ("Carmina Burana"), В общей сложности он состоит из 315 песен: "Carmina ecclesiastica"(религиозные песни), "Carmina moralia et satirica" (песни на темы морали и сатирические), "Carmina amatoria" (любовные песни), "Carmina potoria" (застольные песни), "Ludi" (забавы) и пр.

А в конце того же столетия появилась песня, с некоторыми изменениями дошедшая до наших дней и известная теперь практически каждому. Она была основана на латинской рукописи болонского епископа Страды 1287 года, но пели ее в ритме сарабанды. Со временем эта песня обросла новыми куплетами и к ней, наконец, добавились слова, которые сейчас узнает любой человек, даже не знакомый с латынью: "Gaudeamus Igitur" ("Возрадуемся"). Но современную торжественную мелодию на эти слова написал в 1717 году Иоганн Кристиан Грюнхаус.

В рукописном песеннике, составленном между 1723 и 1750 годами и хранящемся в библиотеке Марбурга, содержится вторая по старшинству латинская версия "Гаудеамуса", также сильно отличающаяся от нынешней. Автор же современного варианта известен абсолютно точно: Христиан Вильгельм Киндлебен, немецкий богослов (1748–1785), опубликовавший в 1781 году в Галле сборник "Студенческие песни" ("Studentenlieder"), куда вошел и "Гаудеамус", снабженный немецким переводом. Киндлебен сам признался, что значительно переработал исходный латинский текст, однако именно его вариант превратился в настоящий студенческий гимн.

В XVII веке "супистов" стали называть "тунос". Считается, что это название восходит к прозвищу "король Туниса", которое получал главарь нищих со "Двора чудес" в Париже, красочно описанного Виктором Гюго в "Соборе Парижской Богоматери". В среде испанских и португальских студентов стало особым шиком одеваться по моде "тунос": куртка в обтяжку поверх белой рубашки с широким воротом, широкие пышные штаны, доходящие до середины икр, чулки и башмаки или сапоги, длинный плащ, украшенный лентами — знаками амурных побед (лента, подаренная девушкой, считалась залогом любви). Но главный признак "туноc" — яркая широкая лента "бека" ("beca"), которую носят на груди. Ее выдают лишь тому, кого приняли в Общество, на ней вышит герб университета, а ее цвет соответствует факультету.

Романтизированный образ такого школяра — перекати-поле — можно увидеть на рисунках художников более поздних эпох: вот он идет вместе с погонщиками мулов по большой дороге, в черном плаще, дырявом и латаном, но держится молодцевато, виртуозно играет на гитаре и баскском барабане, поет серенады под балконами — пылкий, бедный и голодный. Начиная с XIX века общества "тунос" регулярно проводят свои фестивали в разных странах Европы.

Источники: книга Е. В. Глаголевой "Повседневная жизнь европейских студентов от Средневековья до эпохи Просвещения" (М., "Молодая гвардия", 2014 г.)
Конг

Студенты в старинной Европе - представления и игры

"Воспитанники муз" и "ученики Гиппократа" развлекались тем, что разыгрывали фарсы и комедии. Им было с кого брать пример. Бродячие труппы комедии дель арте часто высмеивали докторов-шарлатанов в сценках, когда Арлекин (Дзани) оставлял в дураках чересчур доверчивого Панталоне. Правда, иногда после представления комедианты сами превращались в торговцев "панацеями" пытаясь всучить почтеннейшей публике разные снадобья — притирания, зубной порошок, средство от бородавок и т. д. Школяры же могли развивать этот нехитрый сюжет до бесконечности.

Одна "труппа" авиньонских студентов настолько прославилась, что ее стали приглашать давать представления в других городах. Это, разумеется, не могло не сказаться на учебе. Поэтому им запретили играть вне университетских стен. В отместку школяры стали высмеивать пороки великих и малых, не щадя и отцов города. Городской совет пожаловался папе, и тот буллой учредил цензуру, запретив представлять трагедии или комедии, не одобренные полицейскими властями.

В Монпелье в начале XVI века блистало актерское трио, состоявшее из Рабле и его друзей Сапорты и Пердрие, учившихся на медицинском факультете. От них порой доставалось не только власть имущим, но и братьям-студентам: медики были заклятыми врагами юристов. После нескольких десятилетий взаимных оскорблений со сцены последователи Юстиниана и Гиппократа решили взяться за оружие: в 1532 году они приобрели в складчину аркебузы, порох, пули, пики и латные нагрудники.

В Кане университетская реформа 1521 года запретила танцы и прочие буйные увеселения. Зато в 1527 году адвокат Жан Лемерсье по примеру Руана пригласил поэтов участвовать в творческом конкурсе по случаю очередного "Праздника нормандцев", начиная с XII века отмечавшегося 8 декабря в городах этой провинции, и с тех пор он проводился при университете вплоть до Великой французской революции.

Школяры из Кана, чувствовавшие в себе пристрастие к Мельпомене, ставили комедии Плавта. Но в 1579 году король Генрих III, находившийся в Блуа, запретил студентам "разыгрывать фарсы, комедии, трагедии, фаблио и сатиры, сцены на латыни и на французском языке, содержащие похоть, брань, божбу и прочие возмутительные вещи в отношении властей и частных лиц, под страхом тюремного заключения и телесных наказаний". Кроме того, школярам было запрещено посещать залы для игры в мяч и кабаре. Канская молодежь стала проводить досуг, состязаясь в борьбе, плавании, стрельбе из лука, прыжках и музыке.

Труппы бродячих актеров выступали в залах для игры в мяч, имевшихся в каждом мало-мальски приличном французском городе. Сэр Роберт Даллингтон, опубликовавший в 1604 году в Англии "Впечатление о Франции", был поражен повальным увлечением французов спортивными играми, которые его соотечественники считали пустой тратой времени: "Французы рождаются с ракеткой в руке... Эта страна усеяна залами для игры в мяч, которых больше, чем церквей, а игроки многочисленнее, чем любители пива в Англии". В Париже в то время было не меньше 1800 залов и открытых площадок для игры в мяч, а в Монпелье — всего семь. Почему же студентам запрещали их посещать?

Еще 22 января 1397 года парижский прево возобновил запрет на игру в мяч, на который игроки в очередной раз не обратили никакого внимания. Полгода спустя прево пошел на уступки: играть разрешили, но только по воскресеньям, "поелику многие мастеровые и прочие простолюдины оставляли работу и семьи в рабочие дни, нарушая общественный порядок". Но и это не помогло: азартные игроки выходили на площадку каждый божий день. Понятно, что студенты, люди увлекающиеся, могли вообще забросить учебу, если бы ими овладела эта "зараза". Нередки были случаи, когда допускались нарушения спортивных правил. Например, некоторые мошенники набивали мячи камнями, что могло обернуться трагедией: брат Мишеля Монтеня погиб, получив удар таким снарядом. Да и без того это была травмоопасная игра: когда Феликс Платтер, уже став бакалавром медицины, возвращался домой в Базель, ему пришлось всю дорогу лечить попутчика, который повредил себе глаз, неудачно упав во время игры в мяч. Кроме того, в игре не было арбитра, счет вели зрители. Зная о буйных нравах студентов, нетрудно предположить, что несогласие между болельщиками могло вылиться в потасовку.

Запрет на танцы также можно объяснить "сопутствующими обстоятельствами": бедные студенты не могли посещать балы во дворцах и отправлялись в таверны, где отплясывал простой народ. Где таверны — там вино, где танцы — там женщины... Танцы называли "буйным" развлечением. Но с середины XVII века они вошли в обязательную программу обучения, и не только в дворянских военных училищах, но и в светских школах.



Источники: книга Е. В. Глаголевой "Повседневная жизнь европейских студентов от Средневековья до эпохи Просвещения" (М., "Молодая гвардия", 2014 г.)
Конг

Праздники и развлечения студентов в старинной Европе

В Средние века практически треть года приходилась на праздники, только религиозных насчитывалось более полусотни. Но если церковные праздники были в большей степени церемонными, чем веселыми, то во время приуроченных к ним светских веселье било через край.

Короли также исправно снабжали народ зрелищами, да и подданные не оставались в долгу. Когда сыновей Филиппа Красивого (1285–1314) посвятили в рыцари, Париж устроил праздник в честь этого события. Помимо пиров в особняках принцев, на улицах устроили гулянья и игрища. Как вспоминал современник, там можно было поглазеть на невиданных животных и дикарей, знатных дам верхом на лошадях в богатой сбруе и веселых доступных красавиц в броских нарядах. Дети играли в рыцарей, устраивая турниры; на площадях били фонтаны вина, дворцовая стража демонстрировала ружейные приемы, все жители города нарядились в карнавальные костюмы и танцевали. На перекрестках установили подмостки с загородками, и там представляли сцены из Нового Завета, а также блаженных в раю и грешников в аду. На острове Сен-Луи, соединенном с островом Сите понтоном из лодок, состоялся военный парад, в котором приняло участие всё мужское население Парижа в красивых нарядах и при оружии. Это представление вызвало такой восторг у зрителей, что через несколько дней его повторили для английского короля на пустыре Пре-о-Клер.

В XVIII веке в Париже устраивали больше тридцати праздников в год, не считая воскресений; например, в марте 1722-го в честь прибытия испанской инфанты возвели восемь триумфальных арок. Иногда для простого народа давались бесплатные спектакли, и просвещенные иностранцы удивлялись тому, что неграмотная толпа аплодирует в "нужных" местах.

Впрочем, публика сбегалась на любое зрелище, даже не блиставшее красотой и изяществом. Например, популярным развлечением были казни, производимые с завидным разнообразием: преступников вешали, колесовали, четвертовали, сжигали живьем... Народ даже не нужно было сгонять на площадь, где стоял эшафот: в Париже на самые лучшие места продавали билеты, а "бесплатные" занимались заранее. Студенты и тут были в первых рядах, причем не всегда являлись пассивными зрителями: не зря же в университетских регламентах школярам запрещалось мешать палачу выполнять его работу...

Но даже если бы они захотели помочь профессионалу, то, наверное, сделали бы только хуже. Например, в Монпелье в XVI веке ввели санкции против людей, занимающихся врачеванием, не будучи докторами. Их сажали на осла задом наперед, дав в руки хвост вместо поводьев, и так возили по городу, а мальчишки швыряли в них грязью. После этой унизительной процедуры самозванцев изгоняли из города. 19 декабря 1595 года студентам попался такой "врач-контрабандист". Они утащили его в анатомический театр, чтобы посадить на осла, но жена бедолаги бегала по улицам, крича, что ее мужа хотят вскрыть живьем. Жители квартала отбили его у студентов, и больше его никто не видел.

Вообще студенты были душой и завсегдатаями любого значимого события и оживляли жизнь университетского города. В Каоре (Франция) во время карнавала они под руководством своего "аббата" наполняли город шумом игр. Устав университета Монпелье 1534 года предписывал всем студентам принимать участие в традиционной кавалькаде. То же относилось к праздникам. Например, 1 января молодые люди организовывали исполнение серенад и веселились на балах.

Отец Теодора Троншена, в будущем известного всей Европе врача, хотел, чтобы его сын стал священником, но этим планам осуществиться не удалось. Несмотря на прилежание к учебе, юноша страстно любил танцы, считавшиеся развлечением, не совместимым с изучением богословия, даже в протестантской Женеве. Эта страсть настолько захватила его, что ему случалось отмахать ночью несколько лье пешком в поисках "танцулек", о его присутствии на которых не донесли бы его родителям.

Шестого января, на Богоявление, студенты выбирали "короля", который в благодарность за "коронацию" платил за пир, за факелы, а также за услуги трубачей и скрипачей. Но в 1533 году избранному "королем" Филиппу Брингье это оказалось не по средствам, и все расходы пришлось возместить университету Монпелье. Кроме того, "королевский" кортеж, состоявший из вооруженных шпагами школяров, порой вызывал беспорядки, поэтому в конечном итоге "королевскую" власть в Монпелье отменили.

Тогда школяры стали выбирать "аббата", который пользовался теми же прерогативами: теоретически — играть по отношению к младшим роль наставника, на практике — поощрять их к распутству. Поэтому университет потребовал низвержения "аббата", продал его шляпу и уничтожил его кафедру. В знак протеста в 1529 году во время традиционного представления 6 января студенты разыграли "воскрешение аббата".

В начале февраля два дня (в понедельник и "жирный вторник") веселились на карнавале перед началом Великого поста: снова танцы, серенады и маскарад. Во вторник по Монпелье бегали парни с корзинами вместо щитов и с мешками апельсинов, стоивших очень дешево — два денье за дюжину. На площади Богоматери они принимались бросать друг в друга апельсины, и вскоре вся площадь покрывалась раздавленными плодами. Даже доктора права в "жирный вторник" бегали по улицам в масках и швыряли в горожан апельсины.

Источники: книга Е. В. Глаголевой "Повседневная жизнь европейских студентов от Средневековья до эпохи Просвещения" (М., "Молодая гвардия", 2014 г.)
Конг

Как жилось африканским студентам в СССР в 1960-е годы. Часть 5

Как статья в газете накалила обстановку

Была сфера, где всех африканцев, бедных и богатых, "реакционно" и "прогрессивно" настроенных, власти не признавали равными советским гражданам. Интимные отношения с африканцами считались табу, аморальным поступком, на который способны только развратные женщины. Секретарь ЦК Компартии Киргизии И. Р. Раззаков счел необходимым проинформировать ЦК КПСС, что "некоторые слушатели летной школы из числа иностранцев в общении с советской молодежью ведут себя развязно и недостойно, оказывают вредное влияние на отсталую ее часть, вследствие чего имеют место случаи, когда молодые девушки становятся на путь разврата и ведут паразитический образ жизни". В постановлении ЦК Компартии Киргизии иностранным военнослужащим приписывалась уже организация "притонов разврата пьянства", "попытки изнасиловать несовершеннолетних девушек". "Милиционеры, дружинники, комсомольские активисты" могли задержать девушек "на глазах у жителей города" Фрунзе только за беседу с гвинейцами. Сотрудник аппарата ЦК КПСС Б. Попов, проверявший сигналы о неблагополучном положении на курсах, тоже не избежал амурной темы: "Обращает на себя внимание, что часть иностранцев из Ирака, ОАР и даже Гвинеи в общении с молодежью ведет себя развязно и недостойно. <...> Круг людей и особенно женщин, с которыми имеют связи иностранцы, довольно значительный и разнообразный. Там имеются работницы промышленных предприятий, учреждений, студентки институтов и техникумов и даже школьницы, сотрудницы предприятия Министерства среднего машиностроения".

Власть пыталась убедить общество во вредоносности интимных связей с иностранцами и смешанных браков. Какие это имело последствия, видно на примере одной из публикаций в "Комсомольской правде". Это была подлинная, как утверждал автор, история московской студентки Ларисы, красавицы с золотистыми волосами. Поддавшись "ресторанно-капиталистическому влиянию", она бросила друга Алешу, комсорга группы и юношу по советским меркам правильного во всех отношениях, и вышла замуж за некоего Махмута. Очаровал Ларису этот обходительный восточный красавец с "жестким и алчным взглядом" и увез в свою неназванную страну, в которой легко угадывался Египет. Там у нее сразу начались проблемы. Устроиться работать по специальности ей как советской гражданке не удавалось. Скрепя сердце она согласилась "принять чужое подданство", и расплата последовала незамедлительно. Подлый Махмут тут же продал ее богатому старику. Пробуждение в новом доме было страшным: "К утру Лариса поседела. Еще накануне приходили врачи, растирали ее тело, и теперь она могла двигаться. Но что-то плохо стала соображать. У нее все путалось в голове. Остальные жены видели, как она страдает. Им было жаль Ларису, и они ее утешали. Хозяин действительно будет любить ее больше всех. Не зря же заплатил за нее такие бешеные деньги. И хорошо, что он еще не старый, ему нет даже шестидесяти. И о своей судьбе ей не надо заботиться, потому что в стране только она одна белокурая и синеглазая. У всех остальных женщин черные волосы и черные глаза. Если даже она и надоест хозяину, то не скоро, не раньше, чем через два-три года. И он продаст ее не крестьянину, как их самих, когда придет время, а тоже знатному человеку, потому что на такую беленькую всегда найдется охотник. А то, что поседели волосы, убиваться не стоит, их сегодня же покрасят, и они опять будут золотистыми... <...>

А ведь такая хорошая жизнь могла быть у Ларисы".

У советских людей статья вызвала неприязнь к арабам и африканцам, а те расценили ее как проявление негласной государственной политики расовой дискриминации. Не прошло и месяца, как тревогу забило руководство УДН: "Выступление “Комсомольской правды” 27 октября со статьей “Раскаяние опоздало” вызвало серьезное возмущение среди студентов-иностранцев, обучающихся в Москве, в том числе в Университете дружбы народов. Вместе с тем эта статья явилась толчком к увеличению нежелательных инцидентов по отношению к иностранным студентам со стороны отдельных советских граждан". На собраниях студентов из арабских стран звучали утверждения, что взгляды автора публикации «выражают политику, направленную на дискриминацию иностранных студентов, в первую очередь арабов и африканцев», приводилось много фактов "ухудшения отношения к арабам со стороны советских граждан (недоверие, оскорбления, побои) под влиянием статьи". Усилиями "арабских студентов-коммунистов" решения собраний "удалось свести к выбору делегаций, которые должны были заявить устный протест редакции “Комсомольской правды”". Итогом переговоров делегаций с членами редколлегии газеты стало "заявление редакции, что факты, приведенные в статье, не относятся к арабским странам".

Это не только "не удовлетворило арабских студентов, но и вызвало новую волну протеста со стороны африканских студентов". Ведь получалось, что если статья "не относилась" к арабским странам, то коварный обольститель Махмут, подло обманувший Ларису, – африканец. На встрече с заместителем главного редактора «Комсомольской правды» Б. Д. Панкиным африканцы потребовали «поместить в газете разъяснение о том, что статья не имела в виду страны Африки". Отказ привел к "новому серьезному возбуждению", и ректору УДН пришлось провести собрание африканских студентов.

В ноябре 1962 г. фактов ухудшения отношений к африканцам накопилось столько, что последствиями злополучной публикации занялся ЦК КПСС. В документе, подписанном заместителями заведующих четырех отделов ЦК, сообщалось, что после выхода статьи "Раскаяние запоздало" участились случаи "грубого, оскорбительного" отношения к иностранным студентам "со стороны отдельных советских граждан". Нападениям в основном подвергались темнокожие студенты: "6 ноября с.г. у Киевского вокзала группа молодежи учинила драку со студентами Панамы. По утверждению панамских студентов, они подвергались побоям в 123 отделении милиции, куда панамцы были доставлены работниками милиции. 7 ноября с.г. в магазине “Гастроном” на шоссе Энтузиастов неизвестным гражданином без всякого повода был нанесен удар в лицо стоявшему в очереди конголезскому студенту Жану Пьеру Моянго. В ночь с 6 на 7 ноября в общежитии 1 Московского медицинского института был избит иракский студент Фараж. В июне этого года около общежития Московского автодорожного института неизвестные молодые люди избили студента этого института из Мали Бокума Мухума (сына министра иностранных дел Мали). В октябре с.г. в парке “Сокольники” были избиты два студента Московского автодорожного института Камара и Дисело, прибывшие на учебу из Сьерра-Леоне. Подобные факты имели место в г.г. Киеве, Харькове, Ленинграде. Известны случаи, когда иностранных студентов называют “дармоедами”, “обезьянами”, “черномазыми”, бездельниками и т. п. Большинство этих фактов не находит должного осуждения со стороны советской общественности и остается не расследованными органами милиции".

Больше всего высокопоставленных чиновников беспокоило то, что противники СССР в "холодной войне" использовали эти эксцессы в пропагандистских целях: "Реакционные элементы среди иностранцев, некоторые посольства капиталистических стран пытаются использовать указанные факты для создания антисоветских настроений у неустойчивых зарубежных учащихся, склонить их к выезду из СССР, организовать недружественные акты против Советского Союза".

Автор: Мазов Сергей Васильевич – доктор ист. наук, ведущий научный сотрудник Центра африканских исследований Института всеобщей истории РАН.

Источник: Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя [Текст]: П21 сб. науч.
ст. / отв. ред. А.Б. Давидсон; Гос. ун-т — Высшая школа экономики. — М.
: Изд. дом Гос. ун-та — Высшей школы экономики, 2009. — 439, [1] с.
Конг

Как жилось африканским студентам в СССР в 1960-е годы. Часть 4

"Почему с нами не общаются?"

Гораздо больше, чем отсутствие лекций или литературы, темнокожих студентов огорчало нежелание советских молодых людей общаться с ними. "К сожалению, – отмечали советские чиновники, – у нашей молодежи нередко проявляются боязнь и, более, – пренебрежение к иностранцам. Наша молодежь часто чуждается их, опасается “разговоров” относительно дружеского внимания, оказываемого, например, арабу или африканцу. Нельзя ограничиваться только тем, чтобы иностранцам внимание оказывалось в порядке комсомольского поручения, надо решительно искоренять имеющий место отрыв советской молодежи от иностранцев. Иногда вокруг иностранцев создается своеобразный “вакуум”, который заполняют лица сомнительного поведения, что создает у иностранцев ложное впечатление о советской молодежи". Осторожность и подозрительность в отношении иностранцев были частью советского воспитания, и здесь власти пожинали плоды собственной недальновидной политики.

Еще более негативные последствия имели специфические формы общения африканских студентов с их советскими сверстниками. Нередким явлением стали конфликты на расовой почве.

Для огромного большинства советских людей африканец, как и иностранец вообще, не был реальным лицом, отношение к которому складывается в результате непосредственного контакта. Образ иностранца формировался литературой и пропагандой. В советской литературе 1920–1950-х годов "иностранец-чужой" – это всегда белый и часто толстый (в книгах для детей) мужчина. Обычно он житель Западной Европы или Америки, всегда классовый враг-угнетатель, наделенный лишь такими человеческими качествами, которые позволяют считать его "буржуем". . А вот темный цвет кожи – это гарантия положительности. Черный иностранец – это "иностранец-свой", социально близкий и наделенный всяческими достоинствами. А если он находится в Советском Союзе, то уже свой в доску, платящий советским людям за любовь и сочувствие той же монетой. Прибавьте к этому образ африканца, который тиражировали советские СМИ – простодушного, добродетельного и бескорыстного борца против колониализма и империализма, – и вы получите представление о том, чего ждал от учившихся в Советском Союзе африканцев обычный советский человек.

Многие африканцы эти ожидания не оправдывали. Впрочем, любому африканцу не была гарантирована бесконфликтная жизнь среди незнакомой цивилизации и людей с другим цветом кожи. Нормальные по привычной ему шкале ценностей и этическим нормам поступки здесь могли быть не только не поняты, но и вызвать раздражение или гнев.

Первое массовое появление африканцев в СССР произошло во время VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов, проходившего в Москве летом 1957 г. Тогда они были диковинными гостями с далекого и загадочного континента и пользовались всеобщим вниманием и расположением. Влившись в повседневную будничную жизнь, африканцы испытывали на себе не только положительные эмоции окружающих.

17 марта 1960 г. исполком организации "Союз студентов из Черной Африки в СССР" направил на имя тогдашнего советского лидера Н. С. Хрущева письмо, где, в частности, говорилось: "Нам кажется, что для энергичного предотвращения явлений, которые нам бы не хотелось называть “расовой дискриминацией”, правительству этой страны следует принять меры по недопущению повторения инцидентов, которые угрожают будущему наших отношений. <...> Подобно многим африканским студентам в других частях земного шара, мы приехали в эту страну учиться, а не как беженцы. Поэтому мы вправе ожидать к себе нормального человеческого отношения, на которое может рассчитывать каждый гражданин этой страны".

Впрочем, речь скорее шла о бытовых инцидентах, наиболее серьезным из которых было "избиение русскими студентами в здании МГУ студента из Сомали только за то, что он танцевал с русской девушкой". Несколько высокопоставленных комиссий, занимавшихся проверкой письма, установили, что имело место не избиение сомалийского студента, а драка между ним и советским студентом, которую спровоцировал сомалиец, прилюдно плюнув в лицо девушке на вечере в МГУ за то, что она отказалась с ним танцевать.

Случались и более серьезные эксцессы. В октябре 1960 г. начальник Политуправления Туркестанского военного округа генерал-майор Н. С. Демин сообщил о "недостойном поведении и хулиганских выходках" по отношению к курсантам из Гвинеи, которые обучались на Центральных курсах по подготовке и усовершенствованию авиационных кадров Министерства обороны в г. Фрунзе, Киргизия. Там на гвинейцев, появлявшихся в общественных местах с местными девушками, совершались немотивированные нападения, один курсант был ранен ножом. Нападавший был задержан и привлечен к уголовной ответственности, но если обходилось без крови (обычно девушкам "советовали" с "черными" больше не встречаться, а у гвинейцев отбирали деньги), то милиция не вмешивалась. Демин считал, что "отдельные работники городской милиции проявляют бестактность к гвинейским слушателям, ущемляют чувство их национального достоинства". Сами гвинейцы жаловались, что "им стало невозможно появляться в парке им. Панфилова, так как там их называют “черными”, “неграми” и т. д. Девушки отказываются с ними танцевать под предлогом того, что им запрещается общаться с иностранцами". Один из курсантов заявил советским военнослужащим: "Мы прибыли в Советский Союз с радужными надеждами. Вы понимаете, что мы являемся как бы рупором всей Черной Африки. Но что мы сможем рассказать там хорошего, если сталкиваемся с такими вещами здесь... Такого отношения к себе, как во Фрунзе, мы не встречали".

Советские властные инстанции не всегда оказывались на высоте при разборе таких сигналов. Вскрыть истинные причины конфликтов мешал постулат о том, что расизма в стране пролетарского интернационализма нет и быть не может "по определению". Значит, виноваты враждебные внешние силы и классово чуждые элементы среди иностранных студентов.

По версии председателя КГБ А. Н. Шелепина, руководитель исполкома Союза студентов Черной Африки в СССР студент из Гвинеи Кхила Дийс только подписал письмо Хрущеву, а его истинными авторами являлись "студенты-негры, <...> подозреваемые в причастности к иностранным разведорганам. Все они враждебно относятся к Советскому Союзу, неоднократно подстрекали других студентов из африканских стран к провокационным действиям". Секретарь МГК КПСС В. И. Устинов и министр высшего и среднего специального образования СССР В. П. Елютин тоже считали письмо провокацией: "Случай, имевший место в МГУ 12 марта с. г., определенные лица пытались использовать для дискредитации национальной политики Советского Союза и мер по привлечению на учебу в СССР студентов из африканских стран, о чем свидетельствует факт передачи копии письма одному из корреспондентов американского телеграфного агентства (передача этого документа за границу была задержана цензурой)".

Администрация МГУ полагала, что среди африканских студентов есть лица с неподобающим для студентов советских вузов социальным положением и моральным обликом. Начальник иностранного отдела университета Б. С. Никифоров писал в Министерство иностранных дел: "На наш взгляд, подбор некоторых студентов на учебу в Московский университет из стран Африки неудачен. Некоторые из этих студентов, выходцы из феодальной и купеческой знати своей страны, приезжали в Советский Союз не непосредственно из своих стран, а из стран Западной Европы и Америки, где они учились в различных учебных заведениях, и в значительной степени развращены буржуазными нравами". Никифорова насторожили такие сведения о некоторых студентах из Африки, как "постоянный контакт с английским и американским посольствами", служба в военно-морском флоте Канады и т. п.

Принятые властями меры тоже были весьма показательны. Участники драки в МГУ, советский и сомалийский студенты, отделались выговорами, а были исключены из советских вузов (формально за неуспеваемость) те три студента (угандиец, нигериец и тоголезец), которых Шелепин назвал в своей записке в ЦК в числе "враждебно настроенных к Советскому Союзу" истинных авторов письма Хрущеву.

Типичный портрет "нежелательного" для советских властей и отчисленного африканского студента нарисовал ректор УДН Румянцев в записке послу СССР в Сомали. Студент из этой страны Абдулкадир Юсуф Исмаил не только "имел очень низкую теоретическую подготовку" и был "одним из самых слабых" сомалийских студентов. Плохая успеваемость "усугублялась недостойным поведением, нежеланием заниматься и враждебным отношением к Советскому Союзу". Абдулкадир, писал Румянцев, "пытался проводить среди сомалийских студентов разлагающую работу, стремясь склонить их к отъезду из СССР, являлся проводником враждебного влияния на студентов Университета. <...> Известно, что Абдулкадир ранее обучался в одной из итальянских частных школ и имеет, очевидно, там определенные связи". Портрет дополнил другой учившийся в СССР сомалиец, бывший на хорошем счету у советского посольства в Могадишо. Абдулкадир, по его словам, "вел себя недостойным образом, всем был недоволен, все время проводил сравнение между СССР и Италией, расхваливал итальянский образ жизни". "В целях предупреждения проникновения подобных элементов в Университет" Румянцев просил советского посла в Италии "оказать помощь в более тщательном подборе кандидатов для учебы в УДН".

Автор: Мазов Сергей Васильевич – доктор ист. наук, ведущий научный сотрудник Центра африканских исследований Института всеобщей истории РАН.

Источник: Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя [Текст]: П21 сб. науч.
ст. / отв. ред. А.Б. Давидсон; Гос. ун-т — Высшая школа экономики. — М.
: Изд. дом Гос. ун-та — Высшей школы экономики, 2009. — 439, [1] с.
Конг

Как жилось африканским студентам в СССР в 1960-е годы. Часть 3

Не только учеба, но и ВОСПИТАНИЕ

Бытовые неудобства советское руководство не считало серьезной помехой для усвоения студентами из развивающихся стран коммунистической идеологии, "формированию национальных кадров прогрессивного направления". Иностранные студенты, полагал В. П. Елютин, должны испытывать "уважение к порядкам, установленным в нашей стране, предоставившей им гостеприимство, а нередко и бесплатный дом и хлеб". Но не хлебом единым... Во главу угла воспитательной работы с ними ставилась задача "подготовить из иностранной молодежи не только высококвалифицированных специалистов на уровне современной науки, техники и культуры, но и верных друзей Советского Союза, активных пропагандистов социалистических идей среди своих соотечественников".

Министерства высшего и среднего специального образования СССР и РСФСР нацеливали вузы на создание системы учебно-воспитательной работы, которая ставила иностранных студентов под плотный и постоянный контроль идеологических наставников. Пребывание иностранных студентов "в нашей социалистической стране" следовало "наиболее полно использовать для пропаганды и привития им социалистического мировоззрения. Им необходимо обстоятельно и тактично разъяснить, что современная эпоха – эпоха разрушения и неминуемой гибели капиталистической системы, эпоха рождения и расцвета социалистического типа международных экономических и политических отношений, которые, например, сложились у нас со странами народной демократии и со многими странами Азии и Африки".

Идеологическая работа должна была стать неотъемлемой частью всего учебного процесса. Роль подготовительных факультетов не ограничивалась обучением русскому языку, им следовало "решать воспитательные задачи и глубже изучать настроения и думы каждого студента, чтобы вуз, принимающий данного студента на дальнейшее обучение, имел о нем исчерпывающую характеристику".

От подготовительных факультетов воспитательная эстафета переходила к кафедрам общественных наук. Их обязали пропагандировать "в доходчивой и доступной форме, силами преподавательского состава" достижения "Советского Союза в области внутренней и внешней политики, борьбу СССР за сохранение мира и безопасности народов", знакомить иностранных студентов "с историей КПСС и историей нашей страны, с основами марксизма-ленинизма, философии, политической экономии и другими вопросами".

Внеучебная работа с иностранцами возлагалась на партийные и комсомольские организации. Она ограничивалась "мероприятиями преимущественно культурно-просветительного характера" – экскурсиями, вечерами отдыха, походами в театр, поездками по стране. Поэтому "отдельные студенты по своей инициативе, без влияния и контроля со стороны наших партийных органов начали создавать на своей основе политические организации со своими уставами и программами". В их числе называлась "Лига африканских студентов". Партийные организации должны были "оказывать влияние на содержание политической работы со студентами» через их организации и землячества.

Преподавание социально-экономических курсов не было обязательным для студентов из капиталистических и развивающихся стран, и они выпадали "из сложившейся в советских вузах системы идеологического воспитания". Для исправления "этого недостатка" предлагалось "вне учебного времени проводить для студентов лекции, доклады, научные семинары по актуальным проблемам истории нашего государства, по внешней и внутренней политике коммунистической партии и правительства, по вопросам советской культуры и т. д.".

Даже в своей комнате в общежитии студент из-за границы не должен был оставаться без внимания идеологических опекунов: "В общежития с иностранными студентами подселять для совместного проживания в одной комнате (с согласия иностранных граждан) или в смежные комнаты наиболее политически грамотных, морально устойчивых и принципиальных советских студентов и аспирантов, однако, учитывая возрастные особенности и тех и других".

Описанная модель воспитательной работы "наиболее основательно и продуманно" она была поставлена в УДН. Там была выстроена система тотального охвата всех студентов "изучением социально-экономических дисциплин", хотя формально оно оставалось делом добровольным. Идеологическая работа начиналась на подготовительном факультете с изучением русского языка, "когда студентов знакомили также с основными политическими понятиями и общественной и культурной жизнью страны". Затем студенты изучали "факультативный цикл идеологических дисциплин" – "Историко-экономический обзор" (на подготовительном факультете), "Политическую экономию" (на I и II курсах), "Исторический и диалектический материализм" (на III и IV курсах). "Историко-экономический обзор" представлял собой «первый в Советском Союзе систематический курс марксистско-ленинской социологии, прочитанный для иностранных студентов на пяти языках – английском, французском, испанском, арабском, японском. В лекциях этого курса в доступной популярной форме разъясняется, как одна социально-экономическая формация закономерно сменяется другой. При этом всесторонне показываются различные аспекты и процессы, происходящие внутри той или иной формации – экономические, социальные, политические и идеологические. Конкретно-исторические события привлекаются в качестве иллюстративного материала к теоретическим положениям". Явления, которые не укладывались в эту стройную линейную формационную схему, трактовались как "пережитки, сохранившиеся или даже господствующие в тех или иных странах Азии, Африки и Латинской Америки".

Видимо, далеко не все студенты горели желанием постигать доктрину, которая объявляла реалии их стран "пережитками". Отмечалось, что "наибольший интерес и восприимчивость к основам политических знаний проявляют студенты тех стран, которые занимают более прогрессивные позиции, например, Мали и Гвинеи", а также студенты из государств, где "имеются реакционные правительства" (бывший французский Камерун). Да и им гранит марксистской науки давался нелегко. Трудным для усвоения оказался постулат об "ограниченности демократии в эксплуататорском обществе", материалистическая трактовка происхождения религии, "такие категории, как производительные силы, производственные отношения, способ производства, базис, надстройка, общественно-экономическая формация".

Африканцы, проходившие производственно-техническое обучение в СССР, нередко и вовсе оставались без идеологической опеки. "Пребывание иностранных специалистов в СССР, – констатировали сотрудники ЦК КПСС, – не используется парторганизациями для правильного раскрытия им советской действительности и преодоления искаженных представлений о Советском Союзе, с которыми значительная часть иностранных специалистов прибывает в СССР, для широкого приобщения их к богатствам советской культуры и искусства. <...> В результате в ряде случаев зарубежные специалисты и рабочие, находясь в СССР, не получают правильного представления о жизни в Советском Союзе". Гвинейцы, обучавшиеся на ленинградских предприятиях, "жаловались на то, что им не дают возможности более глубоко знакомиться с жизнью советского народа, деятельностью советских общественных
организаций» через "посещение предприятий, колхозов и совхозов, участие в коллективах художественной самодеятельности". Для них не организовывались лекции и беседы, их не обеспечивали необходимой литературой.

(Продолжение следует.)

Автор: Мазов Сергей Васильевич – доктор ист. наук, ведущий научный сотрудник Центра африканских исследований Института всеобщей истории РАН.

Источник: Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя [Текст]: П21 сб. науч.
ст. / отв. ред. А.Б. Давидсон; Гос. ун-т — Высшая школа экономики. — М.
: Изд. дом Гос. ун-та — Высшей школы экономики, 2009. — 439, [1] с.